Новая Европа.Ру

Андрей Новиков. Учредительное собрание в русской мировой истории

От автора

Об Учредительном Собрании много говорили в начале 90-х, когда шло конституирование нового российского государства. Затем её «заболтали» и плавно перевели в прагматическое русло. Конституция 1993 года, как известно, была принята вообще без учредительного акта. Сегодня идея УС забыта как наивная демократическая мечта. Однако как Государство невозможно без Конституции, так и Конституция невозможна без полноценного учредительного процесса. Не оставляет сомнений, что вскоре об УС вновь вспомнят. «Конституционализм» 90-х – это временное и нелегитимное явление. Россию ожидает иная конституционная судьба, иной учредительный акт. Об этом – наша статья.

Философская идея УС

Идея Учредительного Собрания (УС) занимает значительное место в новой и новейшей истории.

Имеющая исток в теории «общественного договора», в политических воззрениях Локка и Гоббса, идея Учредительного Собрания (букв.: учреждения государства путём представительного волеизъявления) была впервые опробована во Франции в конце XVIII века и - примерно в это же время - Соединённых Штатах Америки.

В 1789 году созванные королём Франции Генеральные штаты провозгласили себя Учредительным собранием, положив начало республиканской форме правления. Чуть ранее в североамериканском городе Филадельфия состоявшийся в 1776 году Второй континентальный Конгресс принял Декларацию о независимости Америки, а ещё годом спустя, в 1777 году, Конституционный Конвент США принял Конституцию нового американского государства.

Любопытно отметить, что в Великобритании - родине парламентаризма – не было Учредительного собрания (его аналогом, правда, можно считать т.н. Долгого парламента, созванного накануне английской революции). Политический конституционализм в Англии развивался плавно, без какого-либо одноразового учреждающего акта. Роль Учредительного собрания здесь выполняла парламентская традиция, основанная на прецедентах, а роль Конституции - свод законов, начинающихся с XII века.

Таким образом, учредительную функцию можно рассматривать как одну из имманентных прерогатив парламента, наряду с представительной и законодательной.

Известно, что в ряде стран (например, в кайзеровской Германии) роль Учредительного собрания играл т.н. «учредительный рейхстаг», однако в других случаях (как в России) представительные органы так и не получили учредительной функции вплоть до революции 1918 года.

Мы видим, таким образом, что учредительная функция возникала как некая суперфункция представительной власти, выносящая себя как бы «вперёд» создаваемых законов (иначе говоря, направленная на конституирование самой политической системы, в рамках которой эти законы затем принимались). Это своего рода «историческое законодательство», которое в критических условиях берёт на себя представительно-законодательная власть. Тем не менее, сама эволюция представительных органов всегда происходит в рамках традиционной (причём, как правило, монархической) власти. В этом смысле учредительная идея - плоть от плоти той традиционной власти, которую она стремится заменить.

Учредительная идея Англии (фактически не отличимая, как мы уже сказали, от парламентаризма), отличалась от учредительной идеи Франции. Обе они принципиально отличались от учредительной идеи Америки и т.д. Везде учредительная традиция была разной. Известно, что именно сеньорный феодальный строй во Франции породил феномен Генеральных штатов, давших начало французской революции «третьего сословия». Напротив, в Америке учредительство базировалось на остаточной колониальной системе графств, созданных английскими поселенцами.

Что касается России, то здесь учредительная идея вызревала в недрах многолетнего революционного брожения, скованного оковами царского бюрократизма - это была идея революционных масс, выплеснутых Февралём. В этой связи можно сделать вывод по поводу того, что учредительная идея всегда негативно воспроизводила традиционный строй, - это касается даже американцев, которые, свергнув английскую Корону, создали комическую (с точки зрения англичан) фигуру президента - «демократического монарха», выбираемого раз в четыре года.

В России учредительный процесс также воспроизвёл некоторые особенности традиционной системы: в частности, бюрократический произвол, который был присущ царскому режиму и который – уже в новой форме - обнаружил себя в большевистской диктатуре.

Более ранняя представительно-учредительная власть существовала в виде Земских соборов, но о ней мы скажем ниже.

 
Традиционное общество и УС

Итак, Учредительное собрание обнаруживает историческую парадоксальность и противоречивость: совершая историческое целеполагание, оно наследует традиционным институтам. Тем самым «учреждение истории» становится в полном смысле невозможной. История, социум, сам человек оказывается зависим от некоторых трансцедентных сущностей, данных ему в доисторическом (или, точнее - в метаисторическом, религиозном) плане.

Следует заметить, что само понятие истории как рационального целеполагания [1], совершаемого народами (и связанной с этим идеи «демократического выбора»: правительства, типа государства и законов) отсутствовало вплоть до Нового Времени (XVII-XVIII вв.). Люди жили не столько «историческим» (имманентным), сколько «религиозным временем», сюжетами которого были трансцедентные события. Средневековая Европа и особенно Византия были почти полностью лишены актуального исторического самосознания. Даже само время, измеряемое с Р.Х., рассматривалось как религиозное время (т.е. каждый год был в буквальном смысле «годом рождения Христа», а не «новой эры», как принято стало считать потом). Сама история при этом рассматривалась либо как «рассказ о прошлом» (собственно, это буквальный смысл слова «история»), либо - как в широком смысле «рассказ», «повествование». Никакой актуальной, действительной истории, имеющей цель в будущем, не было: она появилась позднее как некая замена именно религиозной эсхатологической перспективы.
История, происходившая здесь, на земле, была лишь имманентной стороной битвы трансцедентных сил. Ни народы, ни государства ровным счётом ничего не значили в этой битве - правда, их роль в какой-то мере заменяли великие личности, которым придавалось в традиционном обществе огромное значение. Вся традиционная история была не историей государств и народов, а историей личностей, имевших божественное происхождение. В этом происхождении, строго говоря, и заключались корни монархии.

Отсюда можно понять какую-либо бессмысленность созыва учредительного собрания в средневековой Франции, например. Власть, монархия в лице всех правящих (государственных) институтов имела сакральное происхождение. Ни государств в современном смысле слова, ни народов («наций», «гражданских обществ»), способных учреждать эти государства, ещё не существовало.

Всё это появилось позже.
 

Новое государство

Идея о том, чтобы обсудить и записать принципы государства в специальный документ - Конституцию - могла появиться только в Новое Время.

В процессе десакрализации Власти происходила трансформация идеи Равенства перед Богом в равенство перед Законом. Дело в том, что традиционное государство вообще никогда не «учреждалось», существуя испокон веков как мистический организм; законодательство в нём строилось либо по системе прецедентов (как, например, в Англии), либо выводилось из неких религиозных норм.

Идея Государства как политической власти возникла лишь в XVI-XVII столетиях. Традиционное общество не знало Государства в том смысле, в каком это слово понимаем мы сейчас: как систему бюрократических институтов, специально предназначенных для управления обществом. Королевская власть ещё не была Государством, а его подданные не были гражданами. Король не управлял, но правил, руководствуясь некоей высшей (сакральной) идеей. Власть была не государственным, но корпоративным понятием, и корпоративной, основанной на верности конкретному сеньору, по форме. Подданные, в свою очередь, не составляли то, что мы теперь называем «гражданским обществом» или просто «обществом». Граждан, населения как такового не было - существовали конкретные сословия, также имевшие в своей основе некую сакральную идею (например, рыцарское сословие). Назвать эту естественную корпоративную иерархию Государством можно лишь отчасти: она не имела бюрократических институтов управления и функционировала в известном смысле без какого-либо управления. Известно, что даже палач в средневековом обществе был корпоративной фигурой, а не чиновником. То же самое относится к сословиям военных и т.д.

Идея Государства появляется в тот момент, когда общество выделяет себя из власти как нечто отдельное. Возникает представительная идея [2] как встречное королевской власти движение. Соответственно возникает общество как таковое, собрание представителей разных сословий. Одновременно с этим формируется и государственный аппарат, потому что с развитием гражданского общество размывается сеньорно-вассалитетная основа королевской власти.

Если раньше рыцари служили своему сеньору из чувства долга, имевшего строго корпоративную (феодальную) природу, то теперь королевская власть вынуждена создавать себе «служебную аристократию», т.е. аппарат как таковой. Происходит десакрализация и декорпоративизация монархической и сеньорной власти. В ходе этого процесса и рождается Государство. [3]

Первым прагматический подход в отношениях между обществом и государством внёс ещё Н. Макиавелли (он, собственно, и различил впервые эти понятия). Ему первому принадлежит формулировка политики как целеполагающего процесса, лишённого морально-ценностных характеристик. Макиавелли первым демистифицировал идею государства, открыл его вненравственную природу.

Следующим шагом в этом направлении стали воззрения Томаса Гоббса, поставившего под сомнение божественное происхождение королевской власти, хотя и признававшего в монархии прагматическую целесообразность. Поскольку природа власти оказалась десакрализована, утверждал английский философ, она нуждалась в каком-то ином обосновании, и таким обоснованием для Гоббса стала теория «общественного договора».

По мысли Томаса Гоббса, будучи разумными, люди заключили между собой общественный договор, положив тем самым конец государственному хаосу. Государственность для Гоббса - результат разума и воли самих людей, которые вправе устанавливать и расторгать договоры.

Джон Локк развил учение Гоббса. Именно ему принадлежит идея естественных, неотчуждаемых прав, которыми каждый человек наделён с рождения. Личность предшествует Обществу, а Общество предшествует Государству. Позже эти идеи Локка были развиты также Руссо.

Мы видим, таким образом, возникший ПЕРСОНАЛИЗМ как необходимую предпосылку ОБЩЕСТВЕННОГО ДОГОВОРА: только свободные личности могут создать свободное общество, только они могут выступить в роли Учредительного собрания.

Персонализм был духовным открытием западной культуры. Ему предшествовали протестантские революции, прокатившиеся в XVI веке по Европе.

Любопытно, что ничего подобного не происходило в это время в России: персонализмом там и не пахло; соответственно, и представительные институты (Земские соборы) формировалась по соборному, а не персонально-гражданскому принципу. Гражданского общества не возникало; в России рождались люди, у которых не было индивидуальной души. Именно отсутствие персонализма, я полагаю, сделало невозможным учредительный процесс в России.

Идея Учредительного собрания, таким образом, логически вытекает из всего хода европейской мысли XVI-XVIII вв. Мы не можем понять феномен УС лишь в формально-институционном плане, не затрагивая его философскую и даже метафизическую подоплёку. [4]

Вне этих аспектов невозможно объяснить, почему в одних странах с одной политической традицией УС осуществляется, а в других нет.

Неудача с учреждением гражданского государства в России во многом объясняется особенностями её представительной традиции, в которой всегда присутствовал монархический элемент, делающий невозможным окончательное упразднение монархии. Монархия была в России соборным, а не корпоративным типом власти. Всё развитие представительной власти в России происходило в рамках этой соборной традиции (в рамках Земских соборов непосредственно), внутренне связанной с монархической идеей.

 
Учредительная идея в России

Наш тезис о том, что учредительная идея негативно воспроизводит традиционную историю, лучше всего просматривается на примере России.

Кажется удивительным, что Учредительное собрание так никогда и не было созвано. Попытка учредительно-гражданского устройства власти предпринималась неоднократно (прямым образом - как минимум дважды - в 1918 и 1991-1993 гг. [5])

Учредительную идею нельзя ограничивать термином «Учредительное собрание» (очевидно, что в Россию оно было привнесено как аллюзия французского опыта, наряду с английским парламентаризмом). У нас учредительный и - в широком смысле - представительный процесс развивался другим путём.

Во-первых, как мы сказали, на протяжении почти двух столетий прослеживается линия власти «самой учреждать общественное устройство» путём выстраивания артефактных «демократических» институтов вроде Общественного совета или Дворянских собраний. Парадоксом здесь было то, что не общество выражало себя во власти, а наоборот: царская власть стремилась выразить себя в псевдогражданских институтах, возникал феномен бюрократии, как бы внедряемой в общество. [6] Линия эта прослеживается наиболее отчётливо уже с Петра I, введшего Сенат, и Екатерины II, давшей вольницу дворянам.

Что касается Земских соборов, то они представляют собой наиболее древний аналог «учредительно-представительных» институтов в России, известных в Европе как французские Генеральные штаты или британский парламент.

По своему характеру они являлись суперсословным органом, собираемым царём для обоснования политических реформ или просто для подтверждения своего права управлять страной. Любопытно, что поводом для созыва ЗС были, как правило, разногласия с церковниками, власть которых сужалась по мере усиления царского этатизма, либо какие-то чрезвычайные события, как, например, гражданская война в 1605-1612 гг. Учредительная функция ЗС, однако, очень редко когда проявлялась впрямую: только в 1613 году в Костроме Земский собор избрал нового царя Михаила Романова. Это был единственный прецедент, когда ЗС выступил в роли учредительного собрания, положив начало династии Романовых.

Следует также иметь в виду, что Земский собор и возник как своеобразный субститут (т.е. институт, заменяющий другой институт) Церковных соборов. Мы видим в этом очень серьёзный смысл русской учредительной традиции, отсутствующий в западном парламентаризме: речь идёт, таким образом, о создании некоей «власти, заменяющей Бога», о народном Соборе (народе), который наделяется «священной волей» решать фундаментальные вопросы общественной жизни. Именно здесь берёт начало русское государство и феномен русского патриотизма, создающих себе ЗАМЕНУ церковного (религиозного) опыта. Патриотизм рождается как субститут религии. Государственность (и в народном», соборном, и царском, деспотическом, аспектах) учреждается в ходе распада церковной соборности.

Нигде в Европе мы не видим ничего подобного: там демократическая идея возникла как результат десакрализации не церкви, а монархической власти. (Мы здесь не рассматриваем французский атеизм: он носил очень специфический характер). «Народ» в Европе заменял не Бога, а Власть. Результатом такого замещения была идея etat-nation (нации-государства, гражданского общества), но не «патриотизм», как в России.

Можно со всей категоричностью утверждать, что данная особенность русского учредительного процесса и привела в дальнейшем к неуспеху демократического Учредительного собрания. Мы так и не смогли у себя создать гражданское общество в европейском понимании этого слова.

 
Судьба Учредительного собрания в России

Тот факт, что учредительная идея всегда вызревает в рамках представительной традиции, в свою очередь, повторим, являющейся частью традиционной (монархической) власти, может многое объяснить в судьбе Учредительного собрания в России.

Единственное за всю историю Учредительное собрание 1918 года было разогнано большевиками как явление, совершенно не вписывающееся в русскую учредительную традицию. Это была помесь западного парламента и всё того же Земского собора. Как парламент оно не могло работать, потому что не было традиции парламентаризма (если не считать трёх Дум, разогнанных царём). В каком-то смысле Учредительное собрание и было последним резонёрским отблеском думской традиции на фоне разворачивающегося хаоса. Как учредительный орган его по большому счёту никто тогда не воспринимал: какие-то депутаты приехали в Петроград что-то обсудить. Таким образом, это был некий артефакт парламентаризма в революционной ситуации с некоей формальной претензией на учредительство. Корней у депутатов не было: их депутатство не было основано на веками собиравшихся генеральных штатах, как это было во Франции. «Учредилка» 1918 года воспринималась многими как новомодное чудачество, и не более того.

Могло ли оно работать как Земский собор? С момента последнего Земского собора (1613) к тому времени минуло триста лет. Традиция Соборов была прервана, на неё был наслоён опыт имперской власти, лишь в конце XIX века возродившей земское движение [7] и в целом склонявшейся, как мы сказали, к бюрократизированному варианту западного парламентаризма.

Подчеркнём также то, что русские Земские соборы возможны только в рамках монархической традиции, оказавшейся подорванной в 1918 году. Мы ещё можем представить Земский собор, созванный для восстановления монархического правления после отречения Николая II, но навряд ли - для учреждения республиканской формы правления.

Вот почему Учредительное собрание 1918 года повисло в воздухе.

Но главным фактором в неудаче «Учредилки» было то, что в 1918 году на арене истории появились Советы.

 
Советская учредительная традиция

С точки зрения аутентичной либеральной демократии Советы никакого отношения не имели к представительным институтам, т.к. возникли как власть «охлоса» (толпы) в нутре гниющей империи, да и к тому же были сразу задавлены большевистской диктатурой. Тем не менее, именно через Советы в 20-30-е годов была выстроена русская государственность, как бы мы ни относились к типу этой государственности.

Действительный учредительный процесс в России разворачивался внутри общества на каком-то термоядерном уровне, через гражданскую войну, истребление старых сословий и создание новых политических институтов. Советы, возникнув первоначально как узкосословный орган ивановских ткачей, то есть почти как профсоюзный орган, очень быстро превратились в «органы прямой демократии», существовавшие параллельно Временному правительству и являвшиеся по сути «внутренним государством» в России.

Именно на основе Советов в октябре 1917 года возникло знаменитое Двоевластие, использованное большевиками для захвата власти. В дальнейшем мы видим постепенную бюрократизацию Советов коммунистической партией, которая создаёт в них свои руководящие органы. К 1922 году (т.е. к первому Съезду Советов) советская власть представляла почти уже представительный орган, выборы в который происходили отчасти по территориальному, отчасти по сословному принципу. Существовали, правда, ещё разношёрстные Советы «солдатских» или «крестьянских» депутатов, тем не менее к 1934 году, когда была принята сталинская Конституция, этот сословный рудимент был удалён. Советы превратились в представительные органы власти почти парламентского типа. Было создано советское государство со своей собственной представительной традицией, непохожей ни на одну из существовавших прежде ни в самой России, ни в любой другой стране. [8]

 
Эволюция представительной функции Советов в учредительную

Можно по-разному относиться к советской традиции, видя в ней «ложный парламентаризм», тем не менее, как развитие этого «псевдопарламентаризма» в его реальной представительной функции (при полной артефактности, повторим, законодательной) постепенно превратило Советы в УЧРЕДИТЕЛЬНЫЙ ОРГАН в конце 80-х гг.

В самом деле, как мы говорили выше, учредительная функция вызревала не в собственно законодательных органах (парламентах), а именно вот в таких номинально-представительных институтах, веками существовавших под патронажем королевской власти.

Генеральные штаты Франции являлись исключительно представительным органом, не имевшим законодательных функций. Но это не помешало в 1789 году превращению данного органа в Учредительное собрание новой Франции. Мы почти не встретим в истории примеров, чтобы законодательные органы непосредственно выступали в роли Учредительного собрания, - исключение составляет разве что английский парламент, но он поначалу также носил исключительно средневековый представительный характер без законодательной функции. Больше того, можно с определённой степенью категоричности утверждать, что законодательный орган не может и не должен заниматься учредительной деятельностью, поскольку он (также как, впрочем, и исполнительная власть) - плоть от плоти действующего конституционного порядка. Учредительное или конституционное законодательство не может быть прерогативой парламента как законодательного органа.

Напротив, в представительных институтах, если они существуют достаточно долго и являются традицией данной страны, учредительная функция возникает как имманентно-трансцедированная функция самого общества, берущего на себя прерогативы королевской власти. [9]

Если эту мысль перенести на советскую представительную традицию, мы поймём, почему именно Советы, не обладающие в течение 70 лет никакой реальной властью, подготовили к концу 80-х учредительный взрыв новых государств.

 
«Парад суверенитетов» 90 года

Речь идёт о событии, на первый взгляд имеющем мало отношения к идее Советов. Тем не менее, именно это событие стало ключевым. Мы говорим о самопровозглашении республиканских Советов в 1990 году.

Можно, конечно, считать, что «парад суверенитетов» 90 года, уничтоживший Союзный договор 1922 года, просто использовал потенциал республиканских Советов как детонатор, к самой советской традиции не имея уже никакого отношения. Но факт заключается в том, что именно Советы сыграли в этом процессе решающую роль.

Посмотрим на предысторию этого события. Партийно-советская система, сложившаяся в СССР в течение 70 лет, так и не смогла отлить себя в тоталитарный монолит. В ней было слишком много трещин, оставленных революционным демократизмом 20-х годов, слишком много «артефактов самоуправления». Не требовалось никаких новых идей (типа «Билля о правах»), чтобы изменить государственный строй, официально именовавший себя «советским»: достаточно было бросить старый большевистский лозунг: «Вся власть - Советам!» - и система самоуничтожалась; подобно скорпиону, она кусала себя за хвост.

Лозунг «Вся власть - Советам!» в условиях 90-го года, когда Советы давно перестали быть органами революционного самоуправления и стали «кирпичиками» государства (не несущей институцией, а именно «кирпичиками», имеющими смысл лишь в качестве составляющих элементов здания, которое из них состояло) – что он означал: «Вся власть - кирпичам»?

«Вся власть - Советам!» запускался как лозунг, разрушавший всевластие партии. В действительности он разрушил не партию, а государство: «вся власть» была передана не «Советам трудящихся», а совершенно конкретным Верховным Советам союзных и автономных республик (ВС Латвии, ВС Азербайджана, Грузии, Молдовы и т.д.), использовавших этот лозунг для отделения от Центра. Произошла смысловая подмена. Лозунг «Вся власть - Советам!» оказался пулей со смещённым центром тяжести. Метили в одно, попали в другое. И, тем не менее, эта подмена не была банальным политическим фокусом, она логически вытекала из всей природы советской власти, её институционной революции.

Фактически институализированные фрагменты этой власти (то бишь республиканские советы) и выступили в роли учредительного собрания, разрушившего старое государство и создавшего из него группу независимых государств. Представительная традиция Советов породила учредительную идею. В сущности, повторяю, эта логика отдалённо напоминает логику представительных органов в Европе, также выработавших внутри себя учредительную функцию. [10]

Разумеется, эта «учредительная идея» могла быть только такой, какой она могла быть в начале 90-х: то есть основанной на сепаратизме. Процесс создания нового пошёл не по пути формирования гражданского общества, а по пути дробления союзного государства. Идеалистом этого процесса был А.Д. Сахаров, провозгласивший на I Съезде народных депутатов СССР в 1989 лозунг «Вся власть - Советам!». Съезд, правда, не превратился в Учредительное собрание по французскому образцу, депутаты не уединились в «зале для игры в гольф» (хотя идея «игры в гольф» тогда была: знаменитая Межрегиональная депутатская группа). Процесс пошёл вкось, перекинулся на республиканские эшелоны, республиканские номенклатуры, которые в 90-91 гг. и создали новую государственную реальность на месте бывшего СССР.

 
Утопия Учредительного собрания

Мы видим, таким образом, опять повторение утопизма, связанного с идеей Учредительного собрания.

Утопия была во Франции, где учредительное собрание выступило в роли детонатора Революции. Утопия была и в России в 1917 году, когда УС возникло как воспалившийся аппендикс революционной демократии, устранённый большевистской диктатурой. Утопия была и в СССР на рубеже 80-90-х гг., где также произошёл «сброс» учредительных настроений в регионально-феодальную политическую конъюнктуру.

То есть во всех странах, уже имеющих государственную историю, УС было утопией. Только в совершенно новых государствах (таких, как Соединённые Штаты Америки в XVIII) учредительный процесс рождал государственность.

Учредительное собрание, таким образом, является великой иллюзией человечества, заключающейся в том, будто общество, данное в одном поколении, может через своих представителей создавать законы, по которым будут жить и следующие поколения. Это есть своего рода «религиозное» творчество, и оно должно опираться не только на представительную идею Собрания, учреждающего законы будущего, но и на духовный опыт народа. Поиск национальной идеи - вот что лежит в основе учредительного процесса. Рождение нового государство должно происходить вместе с рождением новой нации, как это и было в американской национальной революции. Абсурдна ситуация, когда народ развивается своим путём, а его представительно-учредительная демократия - своим. В этом случае народ, подобно рептилии, сбрасывает окостеневшую чешую и через революционный опыт рождает новую представительную идею, - как это и произошло в России в 1917 году, когда Россия стихийно создала советское представительство, но, захлебнувшись и в нём, отдала себя в руки большевизма.

Большевизм не был недоразумением русской истории. Он был прагматической, властной версией той социальной, социалистической идеи, которой бредила в то время Россия и которая была, по сути, выражением её внутренней национальной идеей, основанной на классовом корпоративизме, классовой организации общества. Учредительный акт в русской истории свершился без Учредительного собрания, революционным путём.

То же самое повторилось и в 1990 году, разве что с меньшим драматизмом.

 
«Остаточное советское государство»

Итак, учредительный процесс, заявленный в России гражданскими демократами, оказался «сброшен» в региональную конъюнктуру.

Принятие в 1993 году ельцинской Конституции окончательно превратило идею УС в нечто не относящееся к «реальной жизни». Тем не менее нельзя не видеть, что конституирование общественной и политической системы, неких правил игры в политике и жизни, правовых норм и ценностей, - то есть всего того, что текстуально должно быть закреплено в Конституции [11], происходит вне Конституции, в частности, в постоянном «перераспределении полномочий» между регионами и центром, в превращении Федеративного договора и федерализма в нечто отдельное от Конституции, а также в постоянных поправках, которые то и дело готовы вноситься в текст Конституции.

Всё это позволяет сделать предположение, что новое государство в России ещё не учреждено, что мы имеем некое остаточное советское государство, некие обломки империи, которые теперь пытаются склеить через «интеграцию», «обустройство России» - и именно эти псевдоисторические идеологии выдать за действительную историю России.

Эта остаточная советская цивилизация, не преодолевшая себя, не создавшая по-настоящему новое своё бытие, работает теперь на остатках ресурсов СССР. В ней нет никакой новой идеи. Она, как червь, питается трупом коммунистической индустриализации, выкачивает последние остатки сырья - и тут же зомбирует себя патриотической фразеологией.

Патриотизму нет дела до того, кто мы на самом деле и мы куда идём; патриотизм не способен к действительному историческому целеполаганию, к трансцедентным горизонтам, к футуристической перспективе - как к этому был способен коммунистический проект. Задача патриотизма - наложить лапу на то, «что есть» и сказать: «это - наше». Патриотизм не способен осознать тот факт, почему Россия превратилась в «сырьевой придаток» - ибо с точки зрения мирового разделения труда каждая страна является тем «придатком», который она реально производит. Это не есть вопрос «опускания России», как думают патриоты, но вопрос самой сути России, того, что она есть в мировой экономике.

Патриотизм как способ мышления ограничен. В действительности он является плоть от плоти того компрадорского капитализма, которому он формально противопоставляет себя. Идея «национализации», национальных интересов - это логическое продолжение «приватизации», с той лишь разницей, что в случае с патриотизмом речь идёт о «приватизации истории» и «приватизации территории».

Так же ограничены, ущербны конкретные формы патриотического зомбирования - т.н. «интеграция» и т.н. «обустройство».

Если «интеграция» являет собой некий псевдоимпериализм с одряхлевшей исторической волей, имеющий в своём основании лишь тот факт, что «у нас общие газопроводы и общие санузлы» [12], то идеология «обустраивания» представляет некое консервативное государственное строительство, в котором нация мыслится как старый сарай с набитой в нём рухлядью.

В этом «обустраивании» также нет никакой исторической воли, это идеология мещан, довольствующихся «тем, что есть»: идеология, завязшая в тех самых «камнях», которые они, змеи, призывают теперь «собирать». [13]

Трудно подобрать примеры в истории, когда государствостроительными идеологиями были идеологии типа «интеграции» или «обустраивания». Ни одна империя не рождалась путём «интеграции», ни одно государство не возрождалось через «обустройство» (какой бы смысл ни вкладывать в эти слова). История - это не «обустройство», и территория - это не «интеграция». Великие порывы, великие устремления, эсхатологические прозрения или футуристические иллюзии (то христианства до коммунизма включительно) рождали интеграционные системы, уклады и стили жизни, но никто специально никогда не «обустраивал» жизнь. Это мещанский термин, введённый Солженицыным, говорит на самом деле об отсутствии великих целей у нации. Великие цели сами создают себе средства, примером чему является хотя бы Россия в 1917 году, когда голодные массы создали себе великое государство.

Вот почему наш учредительный процесс как институционное выражение национальной идеи в России упёрся в стену. Новая Конституция - миф, ибо она не фиксирует по-настоящему жизнь, но изменяется под её воздействием. Такая Конституция не есть в полном смысле учредительный документ новой нации, принимаемый на века.

Миф - и само государство, представляющее собой остатки бюрократических корпораций, снизу доверху пронизанных коррупцией - этой по-настоящему «направляющей силой общества».

Но миф и само общество, ибо и оно тоже не есть нечто сложившееся, стратифицированное, сформировавшееся в своих несущих сословиях; в этом обществе всё эфемерно, даже класс «новых русских»: тоже оказался лишь первым эскизом господствующего класса.

Нация, таким образом, не сложилась, она пребывает в «остаточном» постмодернистском состоянии, превращающем её актуальную действительную историю в «виртуальный сон», в «воспоминание о себе». Именно отсюда особенное ретроспективное сознание, «игра в историю», которое пришло на смену футуристическому чувству истории, владевшему коммунистами, или тому обострённому эсхатологическому чутью, которое было присуще христианским элементам старой Руси.

Сегодня не происходит даже Реставрации, о которой могли мечтать идеологи «консервативной революции». Это даже не «утопия, обращённая в прошлое», не консервативно-революционный проект вроде того, что был в Германии [14], а постмодернистская игра в историю, которая не ведёт ни к чему. Но постмодернизм в политике сегодня несовместим с конституционализмом. Учредительный акт становится невозможным в постмодернистском контексте.

 
Трагедия перестройки

Истоки этого постмодернистского тупика, на наш взгляд, состоят в том срыве, который произошёл в перестроечное время.

Перестройка - если к этому слову относиться более серьёзно, была временем ПРОРЫВА, открытием ИНОГО в судьбе страны. В принципе это была даже более масштабная идея, чем коммунизм с его попыткой «сделать жизнь», - и, во всяком случае, более серьёзной, чем сегодняшняя «обустройка», мещански фиксирующая «то, чего не получилось».

Я не имею в виду именно горбачёвскую перестройку. Речь о п-е-р-е-с-т-р-о-й-к-е как эвристическом принципе бытия, находящем для себя нечто иное («инобытие»), чем самое себя; открывающем Родину не как «онтологическую презумпцию», а как гносеологический поиск чего-то иного.

Трагедия перестройки - это трагедия несостоявшейся духовной революции в 80-х годах, «несостоявшегося протестантизма», который только и мог облагородить Реформы 90-х.

Мы исходим из того, что реформы в экономической сфере всегда вторичны, производны от некоего духовного Опыта, который предшествует Реформам. В Зап. Европе это была «протестантская революция», в России - перестройка. Пять лет, когда советские люди лихорадочно читали «Огонёк» и «Новый мир», переосмысляли константы своей жизни - страна совершала духовную революцию внутри себя. Именно идеи, созданные в процессе этой «публицистической революции», и восторжествовали в начале 90-х.

Перестройка - происходи она иначе, с подключением иных энергий - могла бы создать в России Учредительную Ситуацию - ситуацию, которая случается раз в столетие. Нация могла бы выработать свою внутреннюю «constitutio», учредить себя как государство и как общество.

Возможно, для этого понадобились иные люди - «диссиденты», но не в советско-правозащитном, а в истинно религиозном смысле слова, - способные окинуть русскую историю не на 70, а 700 лет назад, совершить грандиозную ревизию Родины. Я не исключаю, что этот перестроечный опыт мог бы превзойти даже опыт коммунистического строительства. Он открыл бы новую перспективу - прежде всего, во внутреннем, религиозном времени, затем во времени реальном, историческом, и только затем уже пространственную перспективу.

Только так и никак иначе, через духовное открытие себя во времени могла бы быть решена пространственная «интеграция».

Почему не состоялся этот Прорыв? Почему перестройка выродилась в постмодернистскую «игру»? Почему на обломках этой «игры» проросла сорняком идеология «обустройства» и мещанское существование было провозглашено целью нации?

Всё это - вопросы России к самой себе. 
 

Миф об интеграции

Что же теперь?

Теперь учредительный процесс был «сброшен» на некие субуровни, обнажённые распадом Союза, превращён в трагифарс «учреждения» новых независимых государств, обязанных своему происхождению прежней советской системе.

Можно ли считать трещины, по которым лопнул монолит, чертежом новой реальности?

Ещё никогда обломки государств не давали всходов. Вряд ли уместно сравнивать распад СССР с распадом западных империй, ибо там, подобно плодам, отпадали колонии, здесь же разрублена, точно корни, сама метрополия.

Мы знаем, как бывшие колонии британской империи объединились в федеративное государство Соединённые Штаты Америки. Но мы не знаем ни одного примера в истории, чтобы фрагменты разгромленной имперской метрополии основали бы федеративное государство, как это пытаются сделать сегодня российские «регионы», - если не считать, конечно, швейцарских кантонов, возникших из обломков Священной Римской империи, но это исключительный случай. В целом же идея федерализма предполагает новые субъекты, но именно их в России сегодня и нет.

Новые государства СНГ родились из умертвлённого тела Союза, в них разрублены нервы и кровеносные сосуды. Вот почему они обречены разлагаться дальше, становиться пищей для иных геополитических организмов. [15]

Именно недостаточность этих локальных учредительных процессов обнаруживает миф интеграции.

В ситуации геополитического постмодернизма, сложившейся сегодня на территории бывшего СССР, микрогосударства не способны учредить себя в полной мере. Их постмодернистская тяга к независимости неизбежно выводит их в стиль «ретро». Идея независимости требует исторического ресурса, исторической мифологии. Таким образом, национализм выходит в ретрадиционализм как основу «независимости», но здесь и обнаруживается их противоречие, выводящее независимые государства уже в необходимость реинтеграции как внутреннее, прежде всего «реставрационное» или «регенерирующее» состояние. И эта внутренняя реинтеграция уже связана с имперской интеграционной идеей. Очевидно, что для локальных учредительных процессов интеграция может иметь значение некоего сверхучредительного явления. Причём речь идёт не обязательно о «возвращении в СССР»: возможна реставрация более древних имперских организмов («великого Ирана», «великой Литвы» и т.д.).

То же самое мы видим в самой России, где такой же дополнительной идеей является идея федерализма.

Идея федерализма была основой учредительного процесса в Соединённых Штатах Америки, однако современный российский федерализм (уже названный с чьей-то меткой руки «феодализмом») принципиально отличается от того, что было в Америке в XVIII веке. Отличие состоит в том, что в России субъектами федералистских отношений становятся обломки унитарного устройства. Как и в случае с интеграцией, мы имеем дело с попыткой «склеить» распавшийся монолит по старым трещинам. Мы принимаем центробежное движение за центростремительное. Федерализм становится лишь эвфемизмом «плавного» распада, и не более того.

Это сочетание центробежного и центростремительного действия в известном смысле и составляет суть «учредительно-дезинтеграционного» процесса в бывшем СССР. Мы видим как бы несколько десятков дисков, совершающих вращение вокруг своей (иногда выдуманной) оси, стремящихся к обособлению из имперского обруча. В то же время совокупность этих вращающихся дисков создаёт некоторую динамическую картину более мощного вращения, удерживающего их в своём притяжении. Мы называем это виртуальным типом новой империи. Это не имперский монолит, основанный на централизованной командной системе, как раньше, но нечто иное: своего рода геополитический интернет, общее пространство, в котором сосуществуют разные уклады жизни и разные культуры. Их ничто не объединяет, кроме «общего пространства», из которого они не в состоянии выйти просто в силу физической данности. Их существование в этом пространстве основано на принципах интерактивной социальной «игры» - равно как и существование людей, живущих в этих виртуальных государствах. Возможно, эта ситуация «виртуального средневековья» сохранится в постсоветском мире на протяжении ближайших десятилетий. Какой-либо учредительный процесс в этой ситуации нам представляется малореальным - равно как и сама идея «учреждения», основанная на конструктивном отношении к истории. Любые «учредительные собрания», даже выполненные на местный лад (от курултаев до Земских соборов и собраний глав регионов) могут быть в данной ситуации не более чем цивилизованной маской для де-факто уже начавшегося Средневековья. Интеграция, федерализм гражданский республиканизм, идея «наций» - всё это только артефакты, создаваемые вращением виртуального калейдоскопа.

Можно предположить, что в этом случае изменится и сам характер власти, нынешний вид которой и институции (представительные структуры, правительства) возникли в значительной мере как результат конструктивного «учредительства». По всей видимости, исчезнет государство в том виде, в котором оно известно с XVIII столетия. [16]

Роль Государства возьмёт некая виртуальная реальность, которую в данном случае следует понимать как интерактивную социальную игру по определённым правилам или даже без правил (правила будут создаваться в ходе игры). Система «обратных связей», возникшая таким образом, возможно, и заменит государство как бюрократическое учреждение.

Нам очень сложно обрисовать сейчас конкретный технический облик этого будущего Виртуального Государства, ибо представления о власти и праве, которые в нём возникнут, будут кардинально отличаться от тех, которые свойственны современному человечеству. Будет ли это Суперкомпьютер, к которому будут подчинены все люди (возможно, даже умершие) или что-то ещё. В любом случае речь идёт о возникновении типа власти, основанного на интерактивной, всё время изменяемой социальной игре, главным в которой является мгновенное превращение мысли в действительность, «мыслимое право». Уже сейчас мы можем найти черты этого «интерактивного государства», возникающего внутри самого общества при одновременном разрушении институционального государства. Например, то, что мы называем «мафией», или «корпоративным обществом», или просто «хаосом», возможно, и является зародышем этого будущего «интерактивного государства».

Подобно тому, как внезапно возникшие снизу Советы («явочная» власть начала века в России) перехватили учредительный процесс, отбросив, подобно аппендиксу, ненужную институцию Учредительного собрания, - точно так же, возможно, новые явочные формы общественной власти, социальные мафии, социальные гунны или варвары XXI века родят какую-то новую чудовищную форму Власти.